Борис Поплавский

Снег идёт над голой эспланадой;
Как деревьям холодно нагим,
Им должно быть ничего не надо,
Только бы заснуть хотелось им.

Скоро вечер. День прошёл бесследно.
Говорил; измучился; замолк,
Женщина в окне рукою бледной
Лампу ставит жёлтую на стол.

Что же Ты, на улице, не дома,
Не за книгой, слабый человек?
Полон странной снежною истомой
Смотришь без конца на первый снег.

Всё вокруг Тебе давно знакомо.
Ты простил, но Ты не в силах жить.
Скоро ли уже ты будешь дома?
Скоро ли ты перестанешь быть?

Александр Гингер - Мой Петербург

Мой Петербург, родны мне все трущобы
Твоей зловонной, гнилостной утробы –
Милей душе, чем сказки мудрецов.

Сияньем синеватых фонарей
Ты душу утишал.
На бой подков ответный стук торцов
Ласкал мой слух.
Под этот звук жила мечта бодрей.

Довид Кнут - Апофеоз

Молчать. 
Замкнуть непристойные губы. 
На язык неподобный и грубый 
Каленая ляжет печать. 

В тишине, 
Небывалой, 
Огромной, 
Глушительной, 
Почтительно восстанут уши. 
Слушать. 

Господи, видишь: 
Стою Мал, 
Нем, 
Прост. 
Аз есмь 
Последний пес. 

Аз есмь 
Последняя гнида, 
Сосущая Твое вымя... 

Молчать. 
Растопить в молчании душу. 
Слушать. 

И вот
В тишине 
Мне 
Весть: 
Есть. 

И вот 
В тишине 
Мне Песнь: 
Есть. 

И вот 
В тишине 
Мне Знак: 
Так. 

Светом тихим озарило — 
Вешним духом закадило —
Горним счастьем осенило 

Рей, 
Грей, 
Благодатное. 

Жги 
Зги 
Необъятные.

Даждь благодать 
Всем, Господи, 
Всем, мой Боже:

           — Чьи души в копоти,
           — На людей непохожим,
           — Странным-перехожим,
           — Всем харям и рожам
               Твоего улова. 

Господи! 
Не дышу. 
Не стою. 
Не смею — 

В небесном ропоте, 
В райском топоте, 

Синеет — 
Реет — 
Слово. 

Неизъяснимое. 
Бесподобное. 
Неповторное. 

Борис Божнев

Закройте шкаф... О, бельевой сквозняк...
Как крепко дует ветер полотняный...
Да, человек раздевшийся — бедняк,
И кровь сочится из рубашки рваной.

Мне кажется, что эти рукава
Просили руку у веселых прачек,
Что эта грудь, раскрытая едва,
Сердечко накрахмаленное прячет.

Да, человек так некрасив в белье
И так прекрасен в платье неубогом.
Лишь ангелы в пресветлом ателье
Стыдливые позируют пред Богом.

Но у рубашек нет своих голов,
Кто их отсек, - тяжелые секиры...
Разделся я, и вымыться готов,
Но — Иорданом потекла квартира...

О, иду сквозь комнатный туман
При шумном плеске кранных ликований,
И ждет меня Креститель Иоанн
Крестить в горячей белоснежной ванне.

О, в пенной седине пречистый муж, —
Я пред тобой, застенчивый и голый,
И брызжет ореолом мелкий душ,
И надо мной летает белый голубь...

Борис Божнев

По кладбищу хожу веселый, 
С улыбкой светлой на губах, 
Смотря как быстро новоселы 
Устроились в своих гробах. 

На кладбище всегда веселье - 
Ко всем, кто бесприютно жил, 
Пришел на праздник новоселья 
Живущий выше старожил.

Гавриил Державин - Ключ

Источник шумный и прозрачный,
Текущий с горной высоты,
Луга поящий, долы злачны,
Кропящий перлами цветы,
О, коль ты мне приятен зришься!

Ты чист — и восхищаешь взоры,
Ты быстр — и утешаешь слух;
Как серна, скачуща на горы,
Так мой к тебе стремится дух,
Желаньем петь тебя горящий.

Когда в дуги твои сребристы
Глядится красная заря,
Какие пурпуры огнисты
И розы пламенны, горя,
С паденьем вод твоих катятся!

Гора в день стадом покровенну
Себя в тебе любуясь зрит;
В твоих водах изображенну
Дуброву ветерок струит,
Волнует жатву золотую.

Багряным бег твой становится,
Как солнце катится с небес;
Лучом кристалл твой загорится,
В дали начнет синеться лес,
Туманов море разольется.

О! коль ночною темнотою
Приятен вид твой при луне,
Как бледны холмы над тобою
И рощи дремлют в тишине,
А ты один, шумя, сверкаешь!..

Игорь Холин

На окне цветочки,
В комнате уют,
У барака бочка,
Рядом водку пьют,
У соседей дочку
В это время бьют.

Борис Поплавский - Смерть детей

Розовеет закат над заснеженным миром. 
Возникает сиреневый голос луны. 
Над трамваем, в рогах электрической лиры 
Искра прыгает в воздухе тёмном зимы.

Высоко над домами, над башнями окон, 
Пролетает во сне серевеющий снег 
И пролив в переулок сиреневый локон 
Спит зима и во сне уступает весне.

Расцветает молчанья свинцовая роза — 
Сон людей и бессмысленный шёпот богов, 
Но над каменным сводом ночного мороза 
Слышен девичий шёпот легчайших шагов.

По небесному своду на розовых пятках 
Деловитые ангелы ходят в тиши, 
С ними дети играют в полуночи в прятки 
Или вешают звёзды на ёлку души.

На хвосте у медведицы звёздочка скачет. 
Дети сели на зайцев, за нею спешат, 
А проснувшись наутро безудержно плачут, 
На игрушки земные смотреть не хотят.

Рождество расцветает над лоном печали. 
Праздник, праздник, ты чей? — Я надзвёздный, чужой. 
Хором свечи в столовой в ответ зазвучали, 
Удивлённая девочка стала большой.

А когда над окном, над потушенной ёлкой, 
Зазвучал фиолетовый голос луны, 
Дети сами открыли окошко светёлки,
С подоконника медленно бросились в сны.

Иосиф Бродский - Темза в Челси

I
Ноябрь. Светило, поднявшееся натощак,
замирает на банке соды в стекле аптеки.
Ветер находит преграду во всех вещах:
в трубах, в деревьях, в движущемся человеке.
Чайки бдят на оградах, что-то клюют жиды;
неколесный транспорт ползет по Темзе,
как по серой дороге, извивающейся без нужды.
Томас Мор взирает на правый берег с тем же
вожделением, что прежде, и напрягает мозг.
Тусклый взгляд из себя прочней, чем железный мост
принца Альберта; и, говоря по чести,
это лучший способ покинуть Челси.

II
Бесконечная улица, делая резкий крюк,
выбегает к реке, кончаясь железной стрелкой.
Тело сыплет шаги на землю из мятых брюк,
и деревья стоят, словно в очереди за мелкой
осетриной волн; это все, на что
Темза способна по части рыбы.
Местный дождь затмевает трубу Агриппы.
Человек, способный взглянуть на сто
лет вперед, узреет побуревший портик,
который вывеска "бар" не портит,
вереницу барж, ансамбль водосточных флейт,
автобус у галереи Тэйт.

III
Город Лондон прекрасен, особенно в дождь. Ни жесть
для него не преграда, ни кепка или корона.
Лишь у тех, кто зонты производит, есть
в этом климате шансы захвата трона.
Серым днем, когда вашей спины настичь
даже тень не в силах и на исходе деньги,
в городе, где, как ни темней кирпич,
молоко будет вечно белеть на сырой ступеньке,
можно, глядя в газету, столкнуться со
статьей о прохожем, попавшим под колесо;
и только найдя абзац о том, как скорбит родня,
с облегченьем подумать: это не про меня.

IV
Эти слова мне диктовала не
любовь и не Муза, но потерявший скорость
звука пытливый, бесцветный голос;
я отвечал, лежа лицом к стене.
"Как ты жил в эти годы?" -- "Как буква "г" в "ого".
"Опиши свои чувства". -- "Смущался дороговизне".
"Что ты любишь на свете сильнее всего?" --
"Реки и улицы -- длинные вещи жизни".
"Вспоминаешь о прошлом?" -- "Помню, была зима.
Я катался на санках, меня продуло".
"Ты боишься смерти?" -- "Нет, это та же тьма;
но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула".

V
Воздух живет той жизнью, которой нам не дано
уразуметь -- живет своей голубою,
ветреной жизнью, начинаясь над головою
и нигде не кончаясь. Взглянув в окно,
видишь шпили и трубы, кровлю, ее свинец;
это -- начало большого сырого мира,
где мостовая, которая нас вскормила,
собой представляет его конец
преждевременный... Брезжит рассвет, проезжает почта.
Больше не во что верить, опричь того, что
покуда есть правый берег у Темзы, есть
левый берег у Темзы. Это -- благая весть.

VI
Город Лондон прекрасен, в нем всюду идут часы.
Сердце может только отстать от Большого Бена.
Темза катится к морю, разбухшая, точно вена,
и буксиры в Челси дерут басы.
Город Лондон прекрасен. Если не ввысь, то вширь
он раскинулся вниз по реке как нельзя безбрежней.
И когда в нем спишь, номера телефонов прежней
и бегущей жизни, слившись, дают цифирь
астрономической масти. И палец, вращая диск
зимней луны, обретает бесцветный писк
"занято"; и этот звук во много
раз неизбежней, чем голос Бога.